Жанр: Электронное издание
Mihail_Fedorovich. (sb.)
... князя и порывисто прижал ее к своим губам.
— На всю жизнь служить буду, — горячо ответил он, — думал в Стокгольм
уехать, да не надо теперь Стокгольма!
— А будет война, со мной пойдешь, — добавил князь.
В вотчине князя царила безмерная радость. Княгиня в ноги поклонилась
мужу и обняла его колени.
— Бог с тобою! — взволнованно сказал Теряев, поднимая жену, — теперь
надо Бога благодарить. Стой! Дадим обет с тобою выстроить у нас церковку
архистратигу Михаилу!
— Дадим! — радостно ответила княгиня.
Князь послал нарочного за священником для молебна. К вечеру священник
приехал.
В то время было много священников, оставшихся после московского
разорения без церквей. Они ютились при чужих приходах, выходили на базар и
иной за калач служил молебен с водосвятием; на обедню цена была больше.
Седенький, в лаптях и онучах, в рваной, заплатанной рясе, с бородкой
клинышком, приехавший по вызову Теряева священник робко переступил порог
княжеских хором и дрожащей рукою благословил князя с княгинею. Теряев
поклонился ему в землю, приняв благословение, и сказал:
— Как звать, отче?
— Отцом Николаем, родимый, Николаем! При Козьме и Демьяне стоял, да
вот пришли ляхи; церковь опозорили поначалу, потом сожгли, доченьку в
полон взяли; жена умерла с горя, сначала ослепнув от слез, и оставила меня
сиротинку без паствы, без друга, как былиночку!
Его голос задрожал и пресекся, из глаз скатились слезы; он опустил
голову.
Князь тихо взял его под локоть.
— Бог нам послал тебя, отче! — сказал он, улыбаясь жене. — Пропал сын
наш, скоморохи украли, да нынче нашли его мы к своей радости. По тому
случаю обет дали церковку выстроить. Будь у нас попом и живи на покое!
Священник взглянул на него растерянно, смущенно улыбнулся и тихо
сказал:
— Сон въявь! Истинно, Господь Бог указует пути нам, а мы, что дети
малые, неразумные, и не знаем Его Помыслов!
В это время вошла Наталья с девушками и спешно уставила стол питьями
и яствами.
— Откушай с дороги, а там отдохни, — предложил князь священнику. —
Завтра сослужим Богу!
— Во имя Отца и Сына и Святого Духа! — благословил о. Николай
трапезу.
На другой же день князь, не мешкая, указал место для церкви и отрядил
слуг за лесом. Устроив все эта, он с радостным сердцем поехал на Москву.
Спустя три дня к княжеской усадьбе подъехали два воза со скарбом
Эдуарда Штрассе. Сам он с сестрою шел позади возов. Эхе встретил их и
указал им место, где селиться, а потом свел их в избу, временно
назначенную для них.
Княгиня не побоялась позвать к себе Каролину и обласкала ее. Миша,
увидев ее, бросился ей на шею и весело смеялся.
— Расскажи мне все, девушка, — сказала княгиня.
— И рассказывать нечего, — тихо ответила Каролина. — Счастливы мы от
княжеской милости теперь на всю жизнь.
Но потом все-таки она рассказала все, от первого появления у них
ночью Эхе с мальчиком до встречи с князем. Рассказала про испытанный ужас,
когда взяли ее брата, про то, как она с Мишей пряталась, как боялась за
брата, как все говорили, что его казнят. А потом, как приехал князь,
словно ясное солнце взошло для них всех, и все обернулось по-хорошему.
Народ, прослышав, что ее брат на свободе, хотел сам расправиться с ним, и
некуда бы им деться, если бы князь не позвал их к себе в гости. При этом
Каролина опустилась на колени и поцеловала руки княгине.
— И, Бог с тобою, девушка! — ласково сказала ей княгиня. — Живите на
здоровье. А что не нашей вы веры, так все же, слышала я, что в Бога вы
верите и Христа нашего чтите!..
Однако княгиня все-таки, после ухода Каролины, позвала о. Николая и
велела ему окропить свои горницы святою водою, с соответствующей молитвою.
Князь Теряев, приехав в Москву, сказал Шереметеву:
— Всем я радостен, и для полного счастья только бы мне вора поймать!
Не могу успокоиться, как о нем думаю. Так вот кровь и бурлит от гнева!
— Горячка ты, княже! — шутя отозвался Шереметев, гладя бороду. —
Однако и я так смекаю, что этот Федька не без наущения действовал! Ну да
правда наверх, как масло на воде, всходит. Дождемся!
— До смерти не забуду! Ну а что наверху?
— Наверху-то? — Шереметев прищурил глаза. — Завтра, в утрие, станем
разбор делать. Тогда не дали. Царица вдруг сына к себе позвала, а там в
Троицу увезла. Слышь, клятву взяла с него, что на Хлоповой не женится.
— Для чего же суд тогда?
— Ну, все же, для той же правды. Я теперь лекарей Бальсыра да
Фалентина на допрос завтра веду, а князя Михалку Салтыкова с его братом
Бориской к ответу позвал.
— Как они?
— Да наверх не идут. Слышь, бороды отпустили, печалятся.
— Конец им! — сказал князь.
— На то идет. Не любит их патриарх Филарет Никитич. Не знаю, как меня
милует. Ведь я тоже до его приезда при царице советником был, дела вершил.
— Сравнил тоже! — воскликнул искренне князь. — Ты и Салтыковы. Те —
лихоимцы, а не слуги царевы!
X
ТАЙНА ЦАРСКОГО СЕРДЦА
Действительно, на долю Шереметева, а также других близких к патриарху
Филарету лиц, выпало сложное государево дело, от решения которого зависело
душевное спокойствие самого царя Михаила Федоровича.
Как-то однажды, в промежуток после обедни и пред трапезой, царь
Михаил Федорович сидел в горнице со своим отцом, патриархом всей Руси.
Патриарх тихо, убежденно говорил ему:
— Лета твои, Михаил, уже немалые! И никогда того не было, чтобы царь
холостым до такой поры был. И ему скучно, и людям нерадостно. Сам подумай,
как духовный и плотский отец твой, говорю тебе! Пора, государь! И мое
сердце утешишь, и народу радость, и самому веселее будет. Так ли?
Патриарх ласково взглянул на сына, а тот низко опустил голову и сидел
неподвижно, облокотясь на резные локотники кресла, только его лицо
покрылось румянцем.
— Так ли, сынок? — повторил патриарх и помолчав сказал: — Сделаем
клич, соберем красных девиц и посмотрим, какая любше покажется...
Михаил вздрогнул и невольно сделал отрицательный жест рукою.
Патриарх пытливо посмотрел на него, и вдруг на его лице мелькнула
лукавая улыбка. Он слегка нагнулся вперед и спросил:
— А может, у тебя и есть что на сердце? А?
И вдруг Михаил соскользнул с кресла, стал на колени и прижался лицом
к руке отца. Его сердце, истомленное тайной печалью, вдруг раскрылось, и
он смущенно заговорил:
— Есть, отец, есть! Томлюсь по ней, по моей Анастасье Ивановне, и
оттого не хочу на иной жениться, а на ней не смею!
— Встань, встань! — ответил патриарх, наклоняясь и беря сына под
локти. — Садись и говори толком. Кто она и почему не смеешь? Про кого
говоришь?
Михаил поднялся, сел и, оправившись, заговорил:
— Задумал я, батюшка, пожениться и клич кликнул. Сделал я смотрины, и
больше всех полюбилась мне дворянская дочь, Марья Хлопова по имени. И взял
я ее с родней ее наверх, с ними в Троицу ездил, в Угреше были. И так мне
сладостно на сердце. А там вдруг занедужилась Анастасия (матушка приказала
ее величать так), посылали лекарей к ней, а ей и того хуже. Сказывали мне
Бориска и Михалка Салтыковы...
— Смерды лукавые! — гневно перебил его патриарх.
— Сказывали они мне, что ей сильно недужно и болезнь у нее вредная
для нашего рода...
Михаил тяжело перевел дух.
— Ну? — произнес отец.
— И созвали мы собор, и на нем порешили, что непрочна Анастасья
Ивановна нашей радости и... свели с верха... — тихо окончил он.
— И куда же?
Михаил поднял на отца взор, в его глазах сверкнули слезы.
— А потом я дознался, что Хлоповых в Тобольск угнали на прожиток. Так
приказал я в Верхотурье их перевести, а теперь они все в Новгороде — сама
она, мать, отец и дядя ее!.. Тяжко мне, батюшка, — заговорил он снова
дрожащим от слез голосом, — и нет мне покоя, и все думается: может, так
что было, случаем!
Филарет встал с кресла и быстро, юношескою походкою заходил по
палате. Его лицо сурово нахмурилось.
— Так, так! И очень можно, что один оговор тут, — произнес он. — Эти
твои приспешники, Михалка с Борискою, на все пойдут. Им своя радость, а не
государева нужна! Так!.. А ты все еще любишь ее? — спросил он вдруг.
Михаил вспыхнул и потупился.
— Люблю!
— Ну, так тому и быть! — решительно сказал патриарх и остановился.
Михаил вопросительно глядел на него.
— И правды, и чести, и твоей любви ради, — торжественно произнес
Филарет, — сделаем опрос, правды дознаемся. Спросим Бориску с Михалкой,
почему они тебе такое сказали, лекаришек спросим, самое Анастасьюшку, и,
если истинно она в радости тебе непрочна, так и будет. Что же, на все воля
Божья! А коли облыжно все это, пусть твои приспешники ответ держать будут!
Лицо Михаила просветлело. Он радостно воскликнул:
— Батюшка, душу мою ты разгадал! Сколько раз собирался я сам это
сделать, да все матушка отсоветовала.
— Ну а теперь и отец и патриарх тебе разрешает, и сам опрос вести
будет! — сурово ответил патриарх, и его лицо приняло жестокое выражение.
— А кого из бояр на допрос выбрать? — робко спросил Михаил.
— Выберем! Ты да я допрос чинить будем, а при нас пусть твой дядя, а
мой брат, Иван Никитич будет; без Шереметева нельзя быть: он аптекарский
приказ ведает. А еще... еще...
— Князя Черкасского позовем! Он никому не правит.
— Ну, ин быть по-твоему. И сейчас делать станем! — Патриарх быстро
подошел к столу, взял свисток и свистнул. В то же мгновение на пороге
показался отрок. — Пошли дьяка к нам, — сказал отроку Филарет.
На место отрока явился думный дьяк, по тому времени лицо сановное. Он
упал на колени и трижды земно поклонился царю, потом так же патриарху и,
не подымаясь, ждал приказа.
— Встань, — сказал Михаил, — и что тебе наш батюшка-государь накажет,
то пиши!
Дьяк поднялся, тяжело переводя дух, и осторожно подошел к столу.
— Пиши грамоты на боярина Ивана Никитича да на князя Ивана Борисовича
Черкасского, да на боярина Федора Ивановича Шереметева. А в тех грамотах
отпиши им, что мы, государи, задумали сыск сделать про то, чем девица
Хлопова непрочна стала и занедужилась, а при том сыске им, боярам, при нас
находиться.
Дьяк слушал с раболепным подобострастием слова патриарха; и по мере
произнесения их любопытство, недоумение и страх по очереди отражались на
его лице.
— Ну, пиши.
Дьяк поклонился и, перекрестившись, сел к столу.
Наступал трапезный час. Явились бояре, окольничьи и, окружив
патриарха с царем, чинно пошли в столовую палату, а дьяк остался у стола,
старательно выводя буквы и немилосердно скрипя пером. Пот выступил на его
висках по мере писания грамот.
«Ну, — думал он вздыхая, — пропали наши головушки, не чую добра я с
этого сыска для моих бояр. Для чего сыск? «Непрочна», — и весь сказ. Так
на соборе решено было».
Он отложил перо, полез за пазуху, вынул тавлинку* и взял огромную
щепоть табака.
_______________
* Тавлинка — берестяная табакерка.
«Ачхи!» — раздалось на всю палату, и дьяк, испугавшись такого шума,
спешно схватил перо, пригнул к плечу голову и снова стал выводить буквы.
Смутное предчувствие опасности почуяли и братья Салтыковы за царской
трапезой. Они с прочими боярами сидели за столом на верхнем конце. Царь и
патриарх сидели за особым столом на возвышении. Справа и слева от царя
стояло двое часов немецкого изделия. Кушанья подавались чередом, наливали
мед и вино, и во все время царь ни одного блюда, ни одной чаши вина не
отослал ни тому, ни другому из братьев Салтыковых, еще недавно встречавших
с его стороны ласку. Смелые и развязные, они притихли к концу трапезы,
видно, что и прочие бояре заметили такое охлаждение к ним, и задумчивые
пошли из царских палат.
— Я к матушке, — сказал Михаил.
— И я следом, — ответил Борис.
Оба они, сев на коней, степенно поехали по улицам, опустив головы и
все яснее чуя над собою беду.
Старица Евникия провела их к смиренной игуменье, царской матери, и,
вздыхая словно в смертельной боли, сказала:
— Вот они и сами, матушка-государыня! Опроси!
— Встаньте, встаньте! — ласково сказала Марфа, наотмашь благословляя
лежавших ниц пред нею Салтыковых.
Они поднялись и по очереди поцеловали ее плечо.
— Ну что с вами? Что сумрачные в нашу обитель приехали? Чего мать
Евникию опечалили? Поди, патриарх грозен?
Михайло низко поклонился и, вздохнув, ответил:
— Не знаю, что и молвить, государыня. Обойдены мы сегодня с братом, и
то все заметили. Государь не жаловал нас ни чарою, ни хлебом, ни взглядом,
ни словом, и все сидел сумрачен.
— И всегда так бывает, когда он с патриархом вдвоем поговорит. Докука
на него находит с того, — вставил Борис.
— Ах, а сколь прежде был лучезарен и радостен, — вздохнув сказала их
мать, — и к тебе-то, матушка-государыня, по три раза на дню наведывался, а
то бояр с запросом посылал. А ноне?
Марфа нахмурилась. Ее маленькое лицо с тонкими губами приняло
жестокое выражение.
— До времени, до времени, — прошептала она, — нет такой силы, чтобы
материнское благословение побороло. Мой сын, я его вскормила, взлелеяла, я
его на Москву привезла, а не он! — резко окончила она и, смутясь своей
вспышки, стала торопливо перебирать свои четки и шептать молитвы.
— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! — раздался за дверью тонкий
голосок.
— Аминь! — ответила, быстро оправляясь, Марфа.
В горницу вошла миловидная черница и, сотворив метание*, сказала:
_______________
* Совершив глубокий (земной) поклон.
— Дьяк думный Онуфриев с вестью к тебе, государыня... повидать
просит.
— Зови!
Братья Салтыковы переглянулись между собой и отодвинулись к стенке.
Дверь в комнату тихо отворилась, и в комнату на коленях вполз дьяк.
Он раз десять ударил лбом в половицы, пока Марфа небрежно благословила
его, и потом сказал:
— Позволь слово молвить!
— На то и зван. Говори!
— Нынче зван я был, государыня милостивица, в молитвах заступница, до
царской палаты и лицезреть удостоился, пес смердящий, холоп твой Андрюшка,
пресветлые лики государей наших.
— На Руси один государь, — сухо перебила его Марфа.
Дьяк спохватился.
— Истинное слово молвила, государыня. Сдуру и перепугу сбрехнул. Был
я зван и лицезрел государя нашего, царя батюшку, а с ним патриарха
святейшего. И был мне наказ сесть за стол и писать грамоты до боярина
Ивана Никитича, до князя Черкасского да до боярина Шереметева о том, что
государь-батюшка хочет сыск чинить о болезни девицы Хлоповой, и с ним им
быть на сыске том.
Дьяк выпалил все это быстрой скороговоркою и опять стукнулся лбом.
— О Хлоповой? — вскрикнули разом Салтыковы и побледнели.
— Так, — задумчиво произнесла Марфа, — ныне и такие дела без меня
зачинаются!
Она скорбно вздохнула и обратила свой взор на икону.
Старица Евникия повалилась на лавку и застонала.
— Ох, беда неминуемая! Чует мое сердце, чует, бедное! Сынки мои
родные, будет на головы ваши опала великая, как Ивашка Хлопов в силу
войдет!
— Не будет этого! — грозно сказала вдруг Марфа. — Сыском пусть
тешатся, а я не допущу сына жениться на девке недужной. Прокляну!
И от ее голоса стало страшно.
Действительно, инокиня Марфа сделала не одну попытку помешать
затеянному делу, она Даже вызвала к себе сына-царя и всеми способами
старалась добиться у него клятвы не жениться на Марии (Анастасии)
Хлоповой, однако энергичная воля патриарха Филарета и в этом случае
одержала верх, и был назначен допрос всех лиц, замешанных в дело Хлоповой.
Мягкосердный царь Михаил Федорович испытывал великое стеснение, видя
перед собою наглые лица Михаила и Бориса Салтыковых, своих недавних
приспешников. Безвольный и добрый, он еще не избавился окончательно от их
влияния, и ему казалось, что в его поведении есть нечто недоброе.
Он сидел в одной из малых дворцовых палат в высоком кресле на
возвышении, под балдахином; рядом с ним, с выражением неуклонной
решимости, сидел его отец-патриарх, а у ступеней, в креслах с невысокими
спинками, находились боярин Шереметев и князь Черкасский. Пред государями
в непринужденной позе стояли братья Салтыковы. Их лица были бледны, глаза
воспалены от бессонницы, но они дерзко и смело глядели в лица своих судей,
и по их губам скользила наглая усмешка.
— За лучшее поначалу врачей опросить, — сказал сухим голосом
патриарх. — Боярин, позови дохтура!
Шереметев встал и вышел. Стрельцы отпахнули двери и снова закрыли за
ним. Через минуту боярин вернулся в сопровождении доктора Фалентина.
Последний был одет в черный камзол и короткие брюки, на его ногах были
чулки и башмаки с серебряными пряжками, волосы были собраны в косицу. Он
был высок ростом, рыжий, с горбатым носом и глазами навыкате. Войдя он
стал на колени и трижды стукнул лбом царю, потом столько же патриарху.
— Опроси! — тихо сказал царь князю Черкасскому.
— Встань и подойди ближе! — громко приказал князь, встав и низко
поклонившись царю.
Доктор поднялся и осторожно, подгибая колена, приблизился к трону.
— Тебя звали наверх, — спросил князь, — лечить царскую невесту,
Анастасию Хлопову? Скажи, что у нее была за болезнь и прочна ли она была
царской радости?
Доктор переставил ноги, кашлянул, пытливо взглянул на Салтыковых, на
боярина Шереметева, на патриарха и тихо заговорил, стараясь правильно
выговаривать русскую речь.
— Что я знаю? Я мало знаю! Меня звали наверх...
— Кто звал?
— Я звал! — отозвался Борис Салтыков.
— Ну?
— Ну, я и был! Смотрю, желудок испорчен, слабит желудок. Это —
пустяки! Я давал лекарство и уходил!
— Кому лекарство давал?
— Ее отцу, Ивану Хлопову, давал и уходил...
— Так, — с трона сказал Филарет, — что ж эта болезнь опасна для
родов, к бесплодию она?
Доктор поднял руки.
— Кто говорит? Пустая болезнь... два дня — и здорова! Никак ничему не
мешает!
Михаил вспыхнул и с укором взглянул на Салтыковых. Те опустили
головы, но Михаил Салтыков быстро оправился и шагнул вперед.
— Дозволь, государь, слово мол...
— Молчи! — резко крикнул на него патриарх. — Твои речи впереди!
Боярин, зови другого врача!
Шереметев поднялся и ввел другого.
Лекарь Бальсыр, одетый, как и его товарищ, лысый, с крошечным красным
носом, толстый и круглый, как шарик, вкатился в палату, добежал почти до
трона и тут бухнулся в ноги, звонко стукнув лбом о пол.
— Здравия государям! — прошептал он.
— Встань и отвечай! — сказал князь Черкасский, и, продолжая допрос,
предложил ему те же вопросы.
— Был зван, был зван, — мотая головою, затараторил лекарь, — звал
меня Михаил Михайлович наверх. Говорил, занедужилась царева невеста. Я
бегом к ней, наверх. Пришел я, осмотрел ее, невесту-то, вижу, что у ней
желтуха, я говорю: «Желтуха». Но Михаил Михайлович говорит: «Можно ли ее
исцелить и будет ли она государыней?». А я говорю: «А почем я знаю? Разве
это — мое дело? А что исцелить, так легко можно. Желтизна в глазах малая,
опасного нет». — «А будет ли, — говорит, — она чадородива? А будет ли
долговечна?». На это я говорю: «Того я не знаю, о том у доктора спросить
надо». Вот и все! Не вели казнить! — и он снова упал царям в ноги.
— Встань, встань! — закричал Шереметев.
Лицо царя Михаила выразило страданье. Он обратился к Михаилу
Салтыкову и сказал с упреком:
— Ты мне говорил, что доктора смотрели болезнь Марьи Ивановны и
сказали, что болезнь та опасна и она недолговечна.
— Дозволь слово молвить! — вспыхнув, рванулся Салтыков.
— О чем говорить будешь? — тихо произнес царь и опустил голову.
Патриарх презрительно взглянул на Салтыкова. Тот торопливо и сбивчиво
заговорил:
— Что же я? Я, что дохтура говорили, то и сам. Лекарств не давал, а
какие они, то в книгах записано. И опять спрашивал я, будет ли она мне
государыней? Так то спрашивал по приказу государыни великия старицы
инокини Марфы Ивановны. В чем вина моя?
— В том, что облыжно мне показывал! — с горечью воскликнул Михаил. —
Что меня в затмении держал, правды не сказывал!
— Я — не лекарь!
— Что говорить! — прервал разговор патриарх. — Для правды надо
Хлоповых позвать. Все узнаем! Боярин, что князь Теряев приехавши?
Шереметев встал и поясно поклонился.
— Вчера, государь, по твоему приказу прибыл он.
— Заказать ему сегодня в Нижний ехать и Хлоповых привезти, Ивана и
Гаврилу вместе, и не мешкотно! Так ли, государь? — обратился патриарх к
сыну.
— Так, государь-батюшка! Спосылать! — ответил царь.
— А пока и дело отложим! — окончил патриарх, вставая и широким
крестом благословляя присутствующих.
Как ветер, несся князь Теряев, торопясь выполнить царское поручение.
Не думали, не гадали опальные Хлоповы, что их дело вдруг снова
поднимется, и перепугались, увидев царского гонца; но князь успел
успокоить их и без передышки погнал назад.
Снова в той же палате царь, патриарх и ставленные бояре слушали дело
о Хлоповой.
Отец невесты, Иван, только сказал, поклонившись государям:
— Дочь моя была всегда здорова и, живя немалое время во дворце, не
имела никаких болезней. Вдруг приключилася с нею рвота и была три дня, а
потом снова через неделю. Как лечили ее, того не знаю, ибо Михаила
Салтыков всем распоряжался и меня не подпускал. Одно знаю, как сослали мою
дочь с верха, так и стала она совсем здорова!
— Врешь, собака, что я тебя до дочери не пускал! — закричал Салтыков.
— Истинно, как пред Богом говорю! — ответил Иван Хлопов и
перекрестился.
— Облыжно показывает, государи, — пробормотал Михайла.
— Ну а ты что скажешь о племяннице? — обратился Филарет к Гавриле
Хлопову, не слушая Салтыкова.
Гаврила бойко выступил, стукнул лбом и сказал:
— О болезни племянницы ничего не знаю, а при крестном целовании
расскажу государям все, как было.
— Давай клятву!
Шереметев вызвал священника. Стоя у аналоя, Гаврила Хлопов дал клятву
и в том целовал крест, а потом стал рассказывать горячо, задорно, сверкая
глазами на Салтыковых:
— Когда государь изволил взять к себе на двор племянницу мою, тогда
позвали меня с братом вверх, на сени. Борис и Михайла Салтыковы, встретя
нас там, проводили к государю. Государь объявил нам, что изволил взять для
сочетания браком Марью Хлопову, и нам, людишкам, повелел служить при своем
лице. Когда племянницу мою нарекли царицею и назвали Настасьею, то жили
при ней в хоромах мать ее, Марья Милюкова, и бабка, Желябужская, а мы с
братом хаживали к ней наверх челом бить. Когда государь отправился с
государыней в Троице-Сергиев монастырь, то и мы в том походе были, а по
возвращении в Москву начали жить вверху и ходить ежеденно к царице. Вскоре
после сего пошел государь единожды в оружейную палату, взял с собою
Михаилу Салтыкова, меня, Гаврилу Хлопова и брата. — Гаврила перевел дух,
гневно взглянул на Салтыкова и, тряхнув головою, продолжал: — Здесь
поднесли государю турецкую саблю и начали оную хвалить, а Михаила Салтыков
говорил, что и на Москве такую сделают. Тут спросил меня государь, как я
думаю, а я сказал: «Сделают, да не такую». С тех слов Михаила Салтыков
осерчал, вырвал у меня саблю и стал поносить меня.
— А ты не лаялся? — не утерпел Михаил Салтыков.
— Что же, мне в долгу быть у тебя, что ли? — ответил Хлопов и
продолжал: — От сего времени начали меня с братом ненавидеть Борис и
Михайла, а вскорости занемогла и государева невеста. Когда созвали собор,
чтобы свести племянницу с верха, я челом бил обождать недолго, ибо болезнь
эта краткая, да не послушали меня. А Борис с Михайлом смеялись и говорили:
«Подожди, скоро и тебя с Ивашкой оженим!»
Гавриил Хлопов низко поклонился и отошел в сторону.
Некоторое время все молчали. Всем вдруг стало ясно, что неспроста
заболела царская невеста, и Салтыковы в молчании чувствовали для себя
гибель.
Царь поднял на них укоризненный взор.
— Чую, что вороги вы мне злые, — сказал он, — да не хочу суд скорый
делать, пока всего не узнаю. Князь Терентий Петрович! Боярин Федор
Иванович!
Теряев и Шереметев быстро опустились на колени.
— Возьмите святого отца архимандрита Иосифа да трех дохтуров с
собою, — приказал царь, — поезжайте в Нижний и на месте опросите Марью
Ивановну, а те дохтуры пусть о ее здоровье мне доложат. До того времени
суд откладываю!
С пышностью царских вельмож, хотя и спешно, ехали князь Теряев,
Шереметев и архимандрит Иосиф. Шереметев взял с собою знаменитых того
времени докторов, голландца Бильса и англичанина Дия, и до семидесяти
слуг, а впереди скакали гонцы, заготовляя подставы и устраивая ночлеги по
дороге.
На другой же день по приезде в Нижний Новгород Шереметев стал
опрашивать царскую невесту.
В маленькой горенке, чисто убранной и красиво украшенной шитыми
полотенцами да ширинками*, сидел за столом боярин, рядом с князем и
архимандритом, а пред ними, потупившись и от смущения краснея, что вишня,
стояла русая красавица. Высокая ростом, полная, с покатыми белыми плечами,
с высокой грудью и чистым, ясным лицом, Марья Хлопова тихо, прерывающимся
голосом говорила:
_______________
* Ширинка — кусок холста, отрезанный по ширине ткани.
— Не иначе, как от супостатов, от зелья какого. Была я
здорова-здоровехонька, вот как посейчас, а тут вдруг затошнило, нутро
рвать стало, моченьки нет, живот опух. А там, как лишили меня царской
милости, свели с верхов, так и опять поздоровела я, хоть бы что! Так и
скажите царю-батюшке: неповинна я в своей хворости! — и закрывшись
рукавом, она горько заплакала.
— Не плачь, Марья Ивановна! — взволнованно сказал Шереметев. — Еще
все поправиться может. Приказано нам сызнова звать тебя Настасьей!
Бояр
...Поділитися у соцмережах
